Каждую весну, стоит только отзвенеть колоколам, как в соцсетях разгорается один и тот же филологический спор. Одни пишут «Христос воскрес», другие настаивают на «Христос воскресе», третьи снисходительно замечают, что «воскресе» - это безграмотная церковная архаика, а четвёртые парируют, что «воскрес» - это неуважение к традиции. Давайте разберёмся, что здесь на самом деле происходит с точки зрения лингвистики, без религиозной агитации и без попыток назначить единственно верный вариант. Перед нами классический случай столкновения двух языковых регистров, и интересен он не тем, кто прав, а тем, как форма, умершая в языке почти тысячу лет назад, продолжает жить в отдельной ритуальной формуле.
В чём спор - две формы одного глагола
На первый взгляд разница кажется минимальной - одна гласная на конце. Но за этой гласной стоит фундаментальное расхождение двух грамматических систем, которые долгое время сосуществовали на русской почве. «Воскресе» - это не искажённое «воскрес», не его стилизованный вариант и уж точно не ошибка. Это форма аориста - особого прошедшего времени, которое было в древнерусском языке, но исчезло из живой речи примерно к XIV-XV векам. Аорист обозначал однократное, завершённое действие в прошлом, нечто вроде английского Past Simple, но с дополнительным оттенком точечности. В современном русском от всей сложной системы прошедших времён осталась только одна форма - та, что произошла из перфекта: «я сделал», «он пришёл», «Христос воскрес».
Церковнославянский язык, который был создан Кириллом и Мефодием на основе южнославянских диалектов и который веками служил языком богослужения у восточных славян, сохранил аорист как живую, действующую форму. Для носителя церковнославянского языка «воскресе» - это абсолютно регулярное образование: глагол «воскреснути» в третьем лице единственного числа аориста даёт именно «воскресе». Русский аналог - «воскрес» - форма прошедшего времени от «воскреснуть», образованная по стандартной модели: отсекается суффикс инфинитива и добавляется -л, который в мужском роде даёт нулевое окончание. Обе формы восходят к одному праславянскому корню *krьsъ, связанному с идеей оживания, подъёма, возрождения, но живут в разных языковых системах.
Два языка в одной культуре - диглоссия как норма
Ключевое понятие, которое нужно ввести, чтобы разговор потерял накал, - диглоссия. Это языковая ситуация, при которой в одном обществе сосуществуют два языка или две формы одного языка, распределённые по сферам употребления. В Древней Руси, а затем и в Московском царстве, и в Российской империи такой диглоссией было сосуществование русского разговорного и церковнославянского книжного языка. Церковнославянский не был для русского человека иностранным - он был понятен, он звучал в церкви, на нём читали и писали, но на нём не говорили в быту. Это был язык высокого регистра, язык сакрального и книжного.
В этой системе не было конфликта между «воскрес» и «воскресе», потому что они не конкурировали. В бытовой речи, в летописях, в грамотах использовали русские формы. В богослужебных текстах, в молитвах, в цитатах из Писания - церковнославянские. Прихожанин XVII века, выходя из храма, где он слышал «Христос воскресе из мертвых», дома говорил «воскрес» и не видел в этом противоречия. Это была норма, а не проблема.
Проблема возникла позже, когда церковнославянский язык стал уходить из активного культурного обихода, а вместе с ним стала стираться и интуитивная грамотность в его формах. Для современного носителя русского языка, который в школе изучал только русскую грамматику, «воскресе» выглядит как неправильная форма, потому что она не вписывается в знакомую систему. Отсюда и возникает искушение «исправить» эту форму на «правильную» русскую - или, наоборот, воспринять церковнославянскую как единственно допустимую, потому что она «освящена традицией». Оба подхода - результат утраты диглоссийного сознания, попытка применить правила одной системы к другой.
Аорист, который застыл - почему «воскресе» не меняется
Почему церковнославянская форма вообще сохранилась в пасхальном приветствии? Почему она не «обрусела» за столетия, как это произошло с множеством других церковнославянских слов и оборотов? Здесь работает механизм, который лингвисты называют «окаменением» или фразеологизацией. Когда выражение становится ритуальной формулой, оно выпадает из живого грамматического варьирования. Мы перестаём воспринимать его как свободное сочетание слов и начинаем использовать как цельный блок, смысл которого шире суммы значений его частей.
«Христос воскресе» - это не просто информационное сообщение о факте воскресения. Это перформатив, то есть высказывание, которое само по себе является действием. Произнося эту формулу, человек не передаёт новость, а участвует в ритуальном обмене, маркирует свою принадлежность к традиции, включает себя в определённый культурный контекст. А ритуальные формулы консервативны по своей природе - они сопротивляются изменениям, потому что их сила отчасти в их неизменности.
То же самое произошло с ответной формулой «Воистину воскресе». Обратите внимание: в русском языке наречие «воистину» - это уже книжная, высокая лексика, которая в бытовой речи практически не употребляется. Мы не говорим «воистину вкусный борщ», кроме как в шутку. Но в пасхальном приветствии оно живёт и не собирается никуда уходить, потому что это часть неделимого ритуального блока.
Другие языковые окаменелости - от Симеона до языков
Пасхальное приветствие - далеко не единственный пример того, как в русском языке застывают древние формы, становясь неразложимыми идиомами. Давайте посмотрим на несколько ярких случаев, которые помогут понять этот механизм.
«Ныне отпущаеши» - фраза из Евангелия от Луки, песнь Симеона Богоприимца. В русском переводе она звучала бы как «ныне отпускаешь» или «теперь отпускаешь», но мы используем церковнославянский вариант, даже если никогда не открывали богослужебные книги. Более того, это выражение стало идиомой со значением «наконец-то, дождались». Человек, который говорит «ну, ныне отпущаеши», может и не подозревать, что «отпущаеши» - это форма второго лица единственного числа настоящего времени от глагола «отпущати», а вовсе не инфинитив и не неопределённая форма. Грамматика здесь полностью церковнославянская, и она не мешает носителю русского языка использовать это выражение правильно с точки зрения смысла.
«Притча во языцех» - ещё более показательный случай. В современном русском языке «языцех» не существует ни как слово, ни как форма. Это предложный падеж множественного числа от «язык» в значении «народ» - «в народах». Выражение означает «то, о чём говорят все народы», то есть предмет всеобщих пересудов. Но попробуйте сейчас сказать «в языцех» вне этого фразеологизма - вас не поймут. Форма мертва в языке, но живёт в идиоме.
«Святая святых» - здесь мы видим кальку с древнееврейского, но пропущенную через греческий и церковнославянский. В русском языке прилагательное «святая» в среднем роде множественного числа - это форма, которая уже не ощущается как живая и продуктивная. Мы не говорим «красивая красивых» или «высокая высоких» по аналогии. Конструкция уникальна и существует только в этом выражении.
«Всякое дыхание да хвалит Господа» - фраза из псалма, которая стала устойчивой. «Да хвалит» - это не русское «пусть хвалит», а церковнославянская форма повелительного наклонения, которая в русском языке давно заменилась аналитической конструкцией с частицей «пусть». Но в этой фразе она живёт и не вызывает у нас желания исправить её на «пусть хвалит».
«Знает как Отче наш» - само выражение «Отче наш» содержит звательный падеж «Отче», который в русском языке исчез, сохранившись только в архаизированных формах вроде «Боже», «Господи», «отче» (как обращение к священнику). Звательный падеж был полноценным падежом в древнерусском языке, а сейчас мы имеем только его следы - и молитва «Отче наш» является одним из главных носителей этого следа.
«Ничтоже сумняшеся» - форма прошедшего времени от глагола «сумнятися», которая не имеет аналогов в современном русском языке. Человек, который говорит «он сделал это ничтоже сумняшеся», вряд ли осознаёт, что «сумняшеся» - это имперфект, ещё одно исчезнувшее прошедшее время, обозначавшее длительное или повторяющееся действие. Смысл идиомы - «нисколько не колеблясь», но грамматическая форма здесь принадлежит языку, на котором уже тысячу лет никто не говорит.
Как относиться к этому с лингвистической трезвостью
Итак, мы имеем два варианта - «воскрес» и «воскресе» - и оба они полностью нормативны в своих регистрах. «Воскрес» - это современная русская литературная форма, которая уместна в любой светской коммуникации: в новостях, в соцсетях, в разговоре с коллегами. «Воскресе» - это церковнославянская форма аориста, которая уместна в церковном контексте, в богослужении и в ритуальном приветствии, если человек сознательно выбирает церковнославянский регистр. Проблемы возникают только тогда, когда мы начинаем требовать от одного регистра правил другого.
Нельзя сказать, что «воскресе» - это ошибка, потому что перед нами не русский, а церковнославянский язык. Это всё равно что обвинять английское «thou art» в том, что оно не соответствует правилам современного английского. Да, не соответствует, потому что это другой временной срез того же языка. Но и нельзя говорить, что «воскрес» - это сниженный, неправильный, «секуляризованный» вариант. Это просто русский язык, который развивался своим путём, утратил аорист и имперфект и перестроил систему прошедших времён.
Самое важное, что может сделать лингвист в этом споре - это снять оценочность. Нет «правильного» и «неправильного» варианта в абсолютном смысле. Есть уместное и неуместное в зависимости от контекста. Если вы пишете богослужебный текст на церковнославянском - вы используете «воскресе». Если вы пишете статью для научно-популярного портала - вы используете «воскрес». Если вы обмениваетесь пасхальными приветствиями с носителем церковной традиции - вы можете использовать «воскресе» как часть ритуальной формулы. Если вы поздравляете с Пасхой коллегу, который далёк от церковной культуры - «воскрес» будет и понятнее, и уместнее.
Языковая толерантность здесь - это не безразличие к нормам, а понимание того, что нормы бывают разные, и они зависят от регистра. Русский язык не стал беднее от того, что утратил аорист - он просто изменился, как меняются все живые языки. Церковнославянский не стал «неправильным» от того, что сохранил аорист - он просто остался самим собой, языком книги и ритуала. И пока мы помним об этой двойственности, мы можем спокойно говорить и «воскрес», и «воскресе» - в зависимости от того, к какому языку мы в данный момент обращаемся.